Авторитарные режимы процветали, обходя или нарушая международные нормы. Как только США начали поступать так же, автократии поняли, что мир без правил гораздо опаснее для них, чем они могли себе представить.
События в Сирии, Венесуэле и Иране показывают, что устойчивость авторитарных режимов ниже, чем кажется
Недавнюю эскалацию напряжённости вокруг Ирана следует рассматривать не просто как очередной региональный кризис. Она знаменует собой масштабный исторический перелом. На протяжении многих лет авторитарные режимы осваивали искусство выживания и даже извлечения выгоды в условиях все более терпимой международной обстановки: они обходили правила, укрывались за тайными схемами, превращали неопределенность в оружие и делали ставку на колебания демократических держав. Однако с того момента, как самый влиятельный демократический игрок в мире перестал быть гарантом норм, действуя как великая держава, готовая их нарушать, прежние бенефициары беспорядка оказались в парадоксальной ситуации. Они процветали в системе, где нормы были хрупкими и применялись произвольно. Сегодня они обнаруживают, что мир без правил гораздо опаснее для уязвимых автократий, чем для тех, кого, как они полагали, им удалось обмануть.
События, связанные с Ираном в последние недели, имеют решающее значение не только для будущего Тегерана, Персидского залива или энергетических рынков. Их важность заключается в уроках, которые они дают о трансформации международного порядка. Когда Соединенные Штаты наносят удары по иранским военным объектам на острове Харг, являющемся жизненно важным узлом для нефтяного экспорта Тегерана, мы наблюдаем не просто новый эпизод исторического противостояния. Это сигнал о том, что старое различие между «аутсайдерами», нарушающими правила, и «инсайдерами», защищающими их, перестало иметь смысл.
Иран, таким образом, не является единичным случаем, а является частью цепочки событий, которые необходимо анализировать в совокупности. Режим Асада в Сирии рухнул в декабре 2024 года после многих лет войны, измотанный внутренним упадком и неспособностью союзников продолжать его поддерживать. В январе 2026 года Соединенные Штаты захватили Николаса Мадуро в Венесуэле. Тем временем Куба была ввергнута в новую эру лишений, поскольку давление на нефтяные ресурсы Венесуэлы перекрыло и без того шаткое снабжение острова топливом. Речь идет о разных странах, разных идеологиях и разных региональных контекстах. Тем не менее, все эти примеры демонстрируют неудобную правду: устойчивость автократий зачастую гораздо слабее, чем кажется.
Авторитарные режимы процветали пока их нефть была востребована, а западные державы соблюдали правила
На протяжении десятилетий выдвигались теории о существовании «авторитарного интернационала» или, говоря академическим языком, о расцвете модернизированной автократии – режима, который Сергей Гуриев и Даниел Трейсман определили как «диктатуру обмана» («spin dictatorship»), и который подробно описали в своей работе «Диктаторы обмана. Новое лицо тирании в XXI веке». Ставкой было не просто выживание диктатур, а их способность к адаптации. В отличие от репрессивных и жестоких режимов XX века, современные авторитарные системы научились имитировать архитектуру демократии, лишая её при этом всякого содержания. Избирательная система была сохранена, но без какой-либо реальной конкуренции. Пресса выжила, но в условиях имитации плюрализма. Институты остались на своих местах, но лишь в качестве декорации. Цель заключалась не в уничтожении демократических форм, а в их приручении.
Во многих отношениях именно такой стратегией авторитарные режимы отвечали на потрясения, последовавшие за окончанием «холодной войны»: «цветные революции», «арабскую весну» и постоянную угрозу того, что народное восстание, мобилизация общества или внешнее давление могут сместить их с власти. В 90-е и в начале 2000-х годов все еще сохранялось убеждение, что история движется, пусть и извилистым путем, к триумфу либеральной демократии. Это настроение подпитывалось распадом советского блока и широко распространенным убеждением, что, несмотря на все свои недостатки, Запад представляет собой институциональный центр тяжести мировой политики.
Это была эпоха, когда тезис Фрэнсиса Фукуямы о «конце истории» часто упрощался и искажался. Его популярная версия гласила не о исчезновении конфликтов, а о том, что направление политического развития было окончательно определено. Либеральная демократия и рыночный капитализм, казалось, больше не имели достойных системных соперников. В этой обстановке Запад привык применять грубую силу (hard power) лишь в крайнем случае, при условии наличия широких коалиций, правовых обоснований и выраженной риторической сдержанности. Даже в моменты проявления силы Соединенные Штаты и их союзники чувствовали себя вынужденными апеллировать к языку права, норм, альянсов и многосторонней легитимности.
Авторитарные режимы научились использовать именно эту нерешительность. Их стратегия заключалась не в прямом наступлении на систему, а в проникновении в её «серые зоны». Они опирались на двусмысленность, чёрные рынки, офшорные сети, неформальное давление и избирательные репрессии. Они построили внутреннюю стабильность не за счет эффективности, а за счет дозированного страха, клиентелизма и фрагментации оппозиции. На международном уровне они выжили не собственными силами, а воспользовавшись нежеланием других применять силу против них.
Автократии, богатые энергетическими ресурсами, оказались в наиболее выгодном положении в этой игре. Иран, Венесуэла, Ливия и, в несколько иной, но схожей степени, Россия, воспользовались одним и тем же структурным преимуществом: когда режим контролирует жизненно важные для всего мира ресурсы, санкции редко бывают тотальными, изоляция остается неполной, а моральное осуждение никогда не бывает достаточным. Почти всегда находится способ выжить. Находятся покупатели, товары перемаркируются, а нефтяные танкеры плавают под непрозрачными юридическими флагами. Политическая изоляция вполне может сосуществовать с коммерческой выгодой.
Иран, вероятно, является наиболее красноречивым примером. Несмотря на десятилетия санкций и остракизма, ему удалось сохранить свой режим, расширить региональное влияние и экспортировать энергоресурсы, в частности в Китай, с помощью неясных торговых механизмов и флотов-призраков. Этот набор инструментов стал обычной практикой, которую после 2022 года переняла и Россия при экспорте энергоресурсов. Для многих диктаторов урок был ясен: при наличии терпения, достаточной жестокости внутри страны и экономической полезности за ее пределами можно пережить любое давление.
Однако эта логика опиралась на негласную предпосылку: что крупные демократии останутся пленницами собственных норм, в то время как авторитарные режимы ничем не будут ограничены. Как только эта предпосылка дает трещину, вся конструкция становится уязвимой.
В мире, где силу закона заменяет закон силы, авторитарные режимы больше не могут чувствовать себя в безопасности
В этом контексте Дональд Трамп уже не является аномалией, а скорее историческим катализатором. Его подход не породил хаос, но легитимировал транзакционное, карательное и ориентированное на силу видение мира в самом сердце самой могущественной демократии в мире. Таможенные пошлины, введенные в отношении союзников, пренебрежение к многосторонним организациям, санкции, превратившиеся из инструментов регулирования в оружие экономической войны, и теперь – прямая военная операция против Ирана: все это сигнализирует о переходе от силы закона к закону силы.
Как ни странно, эта перемена ставит авторитарные режимы в крайне уязвимое положение. На протяжении многих лет они извлекали выгоду из несоответствия между притязаниями либерального порядка и действиями, на которые он был готов пойти. Они могли обманывать и подавлять, рассчитывая на то, что их противник останется, по крайней мере частично, приверженным нормам. Однако когда крупная демократическая держава в свою очередь переходит на язык грубых рычагов воздействия и показательных наказаний, старые диктаторы теряют свое самое ценное преимущество.
Случай с Ираном поучителен за пределами его границ: он демонстрирует, что сила автократий – это, по сути, форма жесткой слабости. Эти режимы лишь создают видимость устойчивости. На самом деле их устойчивость зависит от строго контролируемого внешнего контекста: доступа к ресурсам, доли дипломатической неопределенности, осторожности противников и возможности действовать, прикрываясь сложностью мирового порядка. Как только окружающая среда становится явно враждебной, их пространство для маневра резко сужается.
Ирония жестока: режимы, которые высмеивали Запад, называя его «мягким», процедурным и декадентским, теперь обнаруживают, что им было гораздо безопаснее в мире, где их противники еще соблюдали процедуры.
Это не означает, что решением является идеализация старого либерального порядка, который всегда был более лицемерным, избирательным и ориентированным на собственные интересы, чем хотели верить его сторонники. Это также не означает, что авторитаризм исчезнет. Некоторые режимы пройдут через новый процесс адаптации. Другие выживут за счет террора, поддержки Китая или, воспользовавшись геополитической усталостью Запада.
Но основной урок настораживает. Эпоха, когда диктатуры могли бросать вызов международному порядку без особых рисков и серьезных последствий, похоже, подошла к концу. На смену ей приходит мир, в котором закон силы вновь преобладает над силой закона.
Однако даже если такой мир окажется более опасным для авторитарных режимов, из этого не следует, что то, что придет им на смену, обязательно будет демократическим или либеральным. Скорее, их крах может уступить место промежуточному порядку – более жесткому, более непредсказуемому и гораздо менее привлекательному, чем надеялись многие из тех, кто когда-то приветствовал падение диктатур.
