Люба* не может позвонить маме тогда, когда ей больше всего хочется с ней поговорить. Поделиться хорошей новостью, пожаловаться или просто спросить, как она там. Мама живёт в оккупированном Россией украинском городе, где уже несколько лет нет ни интернета, ни мобильной связи.
Тем, кто остался в оккупации, порой приходится ждать подходящего момента или ехать десятки километров в поисках сигнала, чтобы просто услышать голос близкого человека. И даже когда связь наконец появляется, говорить свободно получается не всегда. Люди боятся, что их прослушивают спецслужбы РФ.
Рассказываем, о чем молчат люди, разделенные оккупацией, как они подбирают слова и ищут способы сказать больше, чем просто о погоде. Это история не только об отсутствии связи, но и о попытках сохранить близость, когда Россия пытается её уничтожить.
Бесконечное ожидание
Мария показывает скриншоты своих попыток дозвониться до мамы и брата. Они четвертый год живут под российской оккупацией в небольшом украинском селе. Сама Мария, по ее словам, была вынуждена уехать два года назад. Тогда вооруженные российские солдаты ворвались к ней в дом, избили мужа и приказали немедленно получить российские паспорта.
После отъезда Мария разговаривала с мамой почти каждый день. Но этой весной всё изменилось. В селе пропал свет, а вместе с ним и Wi-Fi, который мама по вечерам ловила во дворе возле соседского дома. С тех пор они с братом могут заряжать телефоны только от старого генератора. У мамы по-прежнему украинская SIM-карта и украинский паспорт. Российскую пенсию она не получает. Как они с братом сводят концы с концами, Мария понятия не имеет.
— К ней уже приходили. Слава Богу, не так, как к нам, но у брата проверяли телефон, и обыскали дом. Мама сдерживалась, сколько могла, а потом сказала им всё, что думает. «Вот как вы нас освободили, видите?» Российские солдаты уже предупреждали её, что за такие слова будут последствия, но она просто не может сдержаться. Я её умоляю, очень-очень умоляю быть осторожной, — рассказывает Мария.
Она старается говорить с мамой как можно чаще, но, когда связь плохая, разговор может продлиться меньше минуты.
— Но стоит мне услышать её голос, я уже знаю, что всё в порядке, и могу успокоиться.
— Сегодня слышали?
— Нет, уже две недели не слышу. Неделю назад пыталась связаться, но не вышло. Ни Telegram, ни Instagram не работают. Сообщения не доходят, звонки не проходят.
— А что говорит мама, когда вам удаётся поговорить?
— Только «Как ты? Как ты? Как ты?» Говорит, что раньше так надеялась, а теперь не представляет, когда это [война] закончится, ну и всё такое. Потеряла надежду.
— Как вы договариваетесь с мамой о следующем звонке?
— Никак. Просто всегда жду.
Ограничения связи на оккупированных территориях – не только техническая проблема. В докладе Freedom on the Net 2024 правозащитная организация Freedom House сообщает, что с весны 2022 года Россия перенаправляет интернет-трафик через свои сети, ограничивает доступ к сайтам и VPN, заблокированным в самой России, и вынуждает жителей переходить на SIM-карты российских операторов, которые блокируют звонки в Украину. Из-за этого стало ещё сложнее получать независимую информацию и поддерживать связь с территорией, подконтрольной украинскому правительству.
Письма в никуда
В этом году родители Любы отметили 51-ю годовщину свадьбы. Уже четвертый год подряд этот важный для семьи день проходит в оккупации. Родные не собираются дома, на столе нет цветов от дочери. Всё, что Люба могла сделать, – отправить родителям поздравление в Telegram. Как она и ожидала, уже несколько месяцев оно остается непрочитанным.
В начале 2023 года в оккупированном Россией городе Луганской области, где остались родители Любы, пропала связь. С тех пор там нет ни мобильной сети, ни интернета. Оккупационные власти установили на улицах несколько таксофонов, с которых можно вызвать скорую, и обсуждают возвращение стационарных телефонов.
Какое-то время в одном из кафе работал Wi-Fi.
«Папа мне звонил, — вспоминает Люба. — Но разговор длился всего минуту. “Все хорошо, живы-здоровы, мама передает привет”. Я чувствовала, что он торопится, будто там небезопасно».
Уже три года телефоны родителей лежат дома без дела. Люба считает, что россияне изолировали ее город вместе с ее родителями, потому что боялись, что местные жители будут сообщать украинским военным о позициях оккупантов.
С тех пор Люба слышит голоса родителей, только когда они изредка выбираются по делам за 150 километров — в оккупированный с 2014 года Луганск. Там мама включает телефон и пытается дозвониться до дочери. После всех российских блокировок и запретов Telegram остался единственным приложением, через которое они могут созваниваться. И тот работает с перебоями.
«Нужно устанавливать VPN, — объясняет Люба. — Причем хороший, может, даже платный. На бесплатном VPN не дозвониться, можно только писать. Но даже с VPN звонки в основном голосовые, не видео. Связь то и дело обрывается, звук искажается, все работает нестабильно».
Они разговаривают по пять-десять минут. За это время успевают поговорить о здоровье и о самых важных домашних делах. Иногда мама рассказывает о чем-то обыденном, но Люба уже не узнает ни названий местных магазинов, ни производителей продуктов, ни героев телепередач. Все это теперь российское.
«Связь такая прерывистая, ограниченная, словно застывшая. Как телеграммы, которые раньше отправляли. У нас столько технологий, мы осваиваем космос, а [в оккупации] возвращаемся к таксофонам. К тому, что связи нет и поговорить вообще невозможно. Я стараюсь сохранять близость с родителями, заботясь о них, — говорит Люба. — За эти пять минут обязательно спрашиваю, как у них со здоровьем, как они себя чувствуют. Если случилось что-то хорошее, радуюсь вместе с ними, стараюсь их поддержать. Делаю все, что могу, даже когда возможностей так мало».
Увидеть друг друга по видеосвязи им удается раз или два в год. Люба не решается ехать к родителям на оккупированную территорию. Она уверена, что на границе ее задержат и посадят в тюрьму. Они могли бы встретиться за границей, но для этого родителям надо найти силы и здоровье оформить российские загранпаспорта, а потом проехать около тысячи километров.
В докладе за 2026 год Human Rights Watch (HRW) отмечает, что граждане Украины, которые хотят въехать на временно оккупированные территории, должны пройти тщательную проверку сотрудниками ФСБ РФ. Их допрашивают и проверяют телефоны. По данным российских властей, с октября 2023 года по апрель 2025 года примерно 30 тысячам украинцев отказали во въезде в Россию в московском аэропорту Шереметьево. Основанием для запрета на въезд могут стать проукраинские публикации и лайки в соцсетях, критика войны или российской политики. Известно, что российские суды отклонили все жалобы на такие запреты.
В начале ноября стало известно, что после трех месяцев содержания в российской тюрьме умерла 44-летняя соосновательница харьковской языковой школы Александра Казаровицкая. По словам коллег, летом 2026 года она уехала в оккупированный Крым, чтобы помочь родителям продать квартиру и переехать в Турцию.
Видеосообщения через границы и чужие телефоны
Экран телефона Карины загорается, раздается звонок. Но ответить она не может. На экране нет ни кнопки, чтобы принять вызов, ни кнопки, чтобы его отклонить. Такое случается только тогда, когда мама звонит с оккупированной территории через специальное платное приложение, в работе которого периодически происходят технические сбои.
Мы смотрим на экран и ждем, пока звонок стихнет. Делаем паузу в документировании свидетельства, в котором Карина рассказывает, как оккупационные военные вывезли ее в поле и инсценировали расстрел. Карина успела рассказать об автоматной очереди, которую выпустили ей под ноги, когда она стояла в поле с мешком на голове.
С третьей попытки ей все таки удается ответить на звонок.
— Как там птички? Летают? — спрашивает она маму, имея в виду FPV-дроны. — Пёрышки падают?
В разговорах с мамой Карина осторожна. Она не скажет ни слова, которое могло бы поставить мамину жизнь под угрозу. Карина несколько месяцев была в плену, и ее мать, уже немолодая женщина, объездила все ближние и дальние СИЗО, колонии и тюрьмы. Везде она задавала один и тот же вопрос. «Где моя дочь?» Ей вручили бумагу, где утверждалось, что Карина повесилась и ее похоронили на кладбище под каким-то номером. Она не поверила и разорвала «документ». Когда Карину наконец выпустили из плена, она даже не застала маму дома. Та как раз снова села на велосипед и уехала в полицию с тем же настойчивым вопросом о дочери.
После отъезда Карины с оккупированной территории у матери несколько раз проводили обыски. Оккупационные силовики задержали ее и избили.
Карина узнала об этом по телефону от сотрудника ФСБ. Сама мама после всего, что пережила, сказала только, что все хорошо, волноваться не о чем и что ничего ей не сломали.
«Женщине уже далеко за семьдесят, — вздыхает Карина. — Может, когда ее выпустили из подвала, поставили телефон на прослушку. Потому она так и сказала. У нас с 2022 года нет интернета, защищенной связи тоже нет. Есть только оккупационный оператор, при пользовании которым может включаться запись, если прозвучат «триггерные» слова».
Хотя Карина и не знает наверняка, о каких именно словах идет речь, в ее разговорах с мамой нет ни одного слова, которое касалось бы войны. «Мы пользуемся только бытовыми словами», — объясняет она. Если мама говорит, что мыши нарыли нор в полях, Карина понимает, что россияне выкопали окопы. Если мама говорит, что у нее появился новый покупатель, Карина понимает, что был новый удар.
Они больше не делятся друг с другом своими бедами и тревогами, как прежде. Карина признается, что рассказывает маме только хорошее, чтобы та могла за нее порадоваться. Они теперь далеко друг от друга, и мама все равно не может помочь ей с ее проблемами.
«Мы не можем рассказать друг другу о том, что болит, понимаете? — говорит Карина. — Я ужасно по ней скучаю. И она по мне. Конечно, я переживаю. Ночами голова раскалывается от мыслей. Когда человека не видишь и не знаешь, что с ним происходит, всегда представляешь самое страшное. Я молю Господа Бога уберечь мою родную мамочку, чтобы мы с ней еще увиделись».
За три года после отъезда с оккупированной территории Карина ни разу не виделась с мамой. Иногда мама передает ей видео через людей, которые выезжают из оккупации. Обычно это короткие, снятые наспех записи. Мама в верхней одежде стоит то у себя во дворе, то у дома Карины и показывает ей что-нибудь. «Посмотри на деревце. Видишь, как выросло? А вот и я».
«Она понимает, что нельзя подвергать риску людей, которые пересекают границу, — говорит Карина. — Главное, я вижу, что она жива и здорова. Что ходит, говорит, улыбается. Вот что важно».
*Имена героинь изменены из соображений безопасности.
Автор текста — Надия Швадчак, иллюстрации — Марьяна Микитюк.
Текст подготовлен в сотрудничестве с The Reckoning Project – международной командой журналистов и юристов, которая документирует и раскрывает военные преступления и преступления против человечности, а также помогает собирать доказательства для будущих судебных процессов.
